Корни

КОРНИ
Сентиментальная новелла


– Люди? Ах да… Их всего-то, кажется, шесть или семь.
Я видел их много лет назад. Но где их искать – неизвестно.
Их носит ветром. У них нет корней, это очень неудобно.
«Маленький принц»
/Антуан де Сент-Экзюпери/


ОТРЫВОК …


Тыдым-тыдым, тыдым-тыдым. Поезд движется, судьбы катятся, люди маются, жизнь идет. Тыдым-тыдым, тыдым-тыдым. За окнами ночной город. Под колесами земля русская. Я уезжаю… Уезжаю, чтобы через год вернуться… Вернуться и опять уехать. И так до конца дней своих, до последнего вздоха, пока есть силы и ноги носят. Этот город дает мне энергию в дни приезда и забирает ее в разлуке. Где бы я ни был, чтобы ни делал, он у меня в сердце. И я всегда возвращаюсь, потому, что это мой город. Здесь я родился, здесь покоится прах моих предков и здесь мои корни – моя родина. Тыдым-тыдым-тыдым-тыдым-тыдым-тыдым. Поезд набирает скорость. За окнами ночь и притихшая, пропахшая травами, впитавшая горечь полыни степь… Степь овражная… Степь раздольная. И где-то далеко, так далеко, что мне уже не видать, течет река и нет ей конца и края, и нет ей предела. И я знаю, что настанет день, когда болезни и время сломят меня, и я вернусь в этот город последний раз и опущу в эту реку свои ладони. Тыдым-тыдым, тыдым-тыдым. Холодно. Я стою в прокуренном тамбуре и, убивая себя очередной сигаретой, думаю о жизни и смерти. Думаю о родных и близких, о той части света, что носит короткое название родина. С чего начинается родина? Кто знает? Кто вразумит? Я пытаюсь найти ответы, – пытаюсь познать истину. Но, странное дело, мне, человеку прожившему не мало лет и оставившему позади сотни отеческих верст, на ум приходят только вычитанные когда-то и непостижимым образом врезавшиеся в память строки из старого учебника русской грамматики: «Дуб − дерево. Роза − цветок… Воробей − птица. Россия − наше отечество. Смерть неизбежна»… Глупо все как-то, по-книжному глупо и пафосно. Мысли о смерти навязчивы, тягостны и преждевременны. Но, кто знает, кто скажет, сколько отмерено каждому из нас?..


Я стою в прокуренном тамбуре и вспоминаю детство. Я погружаюсь в него, как в сон, как в добрую сказку, которой не суждено повториться. Я смотрю на свое отражение и вижу не себя нынешнего, а того щуплого, белобрысого парнишку, каким я был много лет назад, – в другой жизни. Мне всего-то лет семь, не больше. По анемичному лицу рассыпались рыжие веснушки, на руках огромные дедовские рукавицы. Я провожу испытания первого в жизни пугача. Мне ужасно интересно и совсем не страшно. Рукавицы же так, безделица, – на всякий случай. У меня малокровие и аденоиды. Я бегаю по улицам Северного поселка с открытым ртом и вечно сопливым носом. Соседские мальчишки дразнят меня, девчонки прячут в сложенные лодочками ладошки свои смешинки. Мне до боли обидно, но я знаю, что когда вырасту, стану военным летчиком. У меня есть мечта и это в корне меняет дело. Я стану взрослым и обязательно совершу подвиг, как Маресьев или Гастелло. Все мальчишки вырастают в мужчин. Всему свое время и свой срок…


… И время, представьте себе, пришло. В установленные сроки явилось. Походило вокруг да около, скрипнуло новехонькими сапогами и повело за собой строевым:

– Раз, два, ле-вай! Раз, два, ле-вай! Песню, за-пеее-вай:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространства и простор,
Нам разум дал стальные руки-крылья,
А вместо сердца – пламенный мотор…

Звенят на плацу тенора, бьются об учебные корпуса и осыпаются под ноги, мелким горохом.

– Гаарох, эскадрилья, – гааа-роох! Чеканим шаг. Раз, два, ле-вай… Не слышу… Ножку, ножку тянем… веселей поем! – подбадривает старшина.

Все выше, и выше, и выше…

Поднимается «Марш авиаторов» и гремит, и кружится уже высоко, где-то за белыми барашками облаков. А жизнь идет своим чередом и там, внизу, вьется и тянется синей лентой моя река. И я знаю, теперь я точно в этом уверен – скоро я стану летчиком! Жмут уже яловые сапоги и курсантские погоны носить неловко и небо зовет.

И в каждом пропеллере дышит,
Спокойствие наших границ…

Скоро, совсем скоро я надену другие погоны. Вот уже и храбрые портняжки понаехали. И ходит вокруг меня старый закройщик, мурлычет под нос что-то невнятное и недоверчиво с хитрецой посматривает, косится на меня, обмеряет, и заносит аккуратненько мои размеры в клеёнчатую тетрадь.
– Девочки, – зовет он своих белошвеек, – прошу вас, посмотрите на этого юношу, скоро он станет офицером. Нет, вы только посмотрите какая у него талия. Его талии могла бы позавидовать любая красавица. Он же еще совсем ребенок. Ай-ай-ай, эта та советская угроза, о которой повсюду кричат американцы. Девочки, я имею вам сказать пару слов – нас защищают дети…
…Время! Ох и быстро же летит мое время. Скорыми поездами мчит: от города к городу, от разъезда к разъезду. И летит, и разносится окрест заунывная тарабарщина колесных пар: тыдым-тыдым, тыдым-тыдым…

Я уезжаю… Уезжаю потому, что так надо и так уж мне на роду написано. Потому, что пришло время… Время собирать камни. Господи, как же тяжелы твои… мои камни!..

Холодно. Лязгая суставами вагонов, движется поезд. Из тамбура тянет прокуренной сыростью, хлопают двери и мелко дрожат забытые в стаканах ложки... Тыдым-тыдым-тыдым-тыдым… Я уезжаю. Тихо посапывая на жестком ложе, спит российская скука, пахнет вяленой рыбой и кто-то больной и немощный кличет во сне маму:

– Мама, мне плохо…

… Мама! Я помню тебя молодой и красивой. И вижу, отчетливо вижу, строгой и непреклонной, с зажатой в пергаменте рук иконкой. Мама! Как мне тебя не хватает!..

Холодно. За окнами гаснут далекие звезды. Колеса с завидным упорством считают шпалы, а сердце вещун, бередит душу… и слышится, грезится далекое эхо детства:

Вдоль квартала, вдоль квартала взвод шагал,
Вася Крючкин подходяще запевал.
А навстречу…

… А навстречу и мимо тускло поблескивая рифлеными бортами, грохочет поезд: сары-тау-сары-тау-сары-тау… Кажется, я болен… Кажется, я очень болен и я устал. Я смертельно устал. И на плечах моих вся тяжесть мира и рвутся мои корни, и саднит, и кровоточит мое сердце:

– Мама, мне больно… слышишь?..
– Я знаю, сынуля, знаю. Хочешь, я поставлю твою пластинку?
– Да, мама, заведи мне Крючкина.

И вот уже подмигивает зеленым глазом допотопный «Рекорд», и шагает по комнате бесшабашный утесовский взвод.

…Тут возникла эта самая любовь,
Что волнует и тревожит нашу кровь…

Здорово поет Вася, подходяще поет, – по-нашему! И пластиночку уже не раз, и не два ставили. И я готов её слушать часами. Но я болен, и я устал. Я лежу, не раздеваясь, под толстыми одеялами и мерзну. И низко, совсем низко над моим лицом, я едва угадываю доброе и родное лицо бабушки:

– Сынок, ты, когда с парашютом прыгать будешь, тесемочки-то на кальсонах завязывай.
– Зачем, баб?
– Как зачем, а ежели вдруг конфуз какой приключится? В жизни всяко бывает…

… Сары-тау-сары-тау, – вторит ей встречный поезд. Фьють-фьють-фьють-фьють, – крутится винт вертолета. И гудит под колесами земля, и полощется на ветру купол моего парашюта. Я лечу вверх тормашками, я рассекаю небо и надсадно кричу: А-а-а-а-а-а-а! – Но не слышу своего крика. Я судорожно тянусь к ногам намертво перехваченным хлесткими стропами. А-а-а-а-а-а-а! Растут на глазах сосны и спешат, бегут от леска по полю юркие человечки, и заползает за шиворот страх. Фьють-фьють-фьють-фьють, – крутится винт вертолета… Уф! – сжалились надо мной стропы. Я падаю, я зарываюсь по щиколотку в песок и валюсь на бок, будто куль с мукой, будто тряпичная кукла. Ерунда! Главное, что я цел и здоров, и солнышко светит, и птички поют, и так мне охота жить, так охота, что передать не могу! И протягиваются мне руки помощи, и слышатся голоса товарищей:

– Гляньте-ка, жив наш, курилка, – целехонек! Надо бы его по второму кругу запустить, пока не очухался.
– А ну-ка, ребятки, дайте ему скорее другой купол. Пускай еще сиганет, ему надо! – смеются инструктора!..

… Фьють-фьють-фьють-фьють, – крутится винт вертолета. Тыдым-тыдым-тыдым-тыдым, – переругиваются колеса…

– Сынок, – улыбается мне бабушка, ты тесемочки-то на кальсонах завязывай...


… Неуютно в купе… Холодно... Я лежу свернувшись калачиком и погружаюсь в детство...

"Отражение" №9(70), сентябрь, 2009 г

Фотография на память

Ты в центре кадра. Ну а Волга
Неспешно моет берега.
Течет себе и вся недолга,
И жизнь бурлит до четверга.

В четверг же сяду в скорый поезд,
Уткнусь в подушку… а пока -
Пока я счастлив и напорист,
И в цвет валяю дурака.

Пока по трещинам в асфальте
Легко ступаю, а за мной,
Несмело ухватив за пальцы,
Идет улыбчивый конвой.

И невдомек пока что, рано,
А может, и не нужно знать,
Что будут встречи у фонтана,
И будет повод приезжать.

ТАТЬЯНА ОНИЩЕНКО: ОЩУЩЕНИЯ ВЫБОРА

Генеральный продюсер, креативный директор, ведущая.

2002 - Социальная программа «Где ты, мама?» в 2002 году получила диплом ТЕФИ-регион.

НЕ ХОЧУ ФИЗИКОМ – ХОЧУ ЛИРИКОМ!

– Когда-то мы были детьми и учились в одном классе. Потом ты перешла в другую школу, и больше мы не встречались. Но жизнь довольно часто преподносит нам сюрпризы, и так получилось, что судьба нас свела снова, - теперь уже в «одноклассниках». Как ты жила эти годы? Чем занимаешься сейчас?

– Жизнь, конечно же, весьма сложная и очень занимательная штука. Как головоломка, которую непременно нужно разгадать, как задачка по стереометрии, где надо мыслить пространственно и постараться найти решение, а ответов на последней страничке этого задачника нет. К тому же во мне всегда боролись физик и лирик – художественная и математическая школа. И как следствие, после школы я оказалась на перепутье. А в результате пошла куда проще и легче, куда без денег – в политех. В год поступления в институте проводился эксперимент: у кого четыре с половиной балла – средний балл аттестата, тот сдает на некоторые специальности два экзамена. И я не пошла на свою любимую архитектуру, а, сдав математику и физику на пять, прошла на машфак в политехнический. Плакала и говорила маме: «Не хочу!» На что мне ответили: «Нет! Уже поступила! Что время терять, перепоступать куда-то?» Это потом я научилась жить своей жизнью, а тогда нужно было адаптироваться к новой реальности, находить плюсы там, где на мой субъективный взгляд, были одни минусы! К счастью, плюсы нашлись быстро: руководитель агитбригады факультета; руководитель культмассовой работой факультета; победы на всероссийских и всесоюзных конкурсах агитбригад. Вышла замуж. Короче, как сейчас говорят: жизнь наладилась. Институт закончила с красным дипломом и попала по распределению на завод. Но вскоре поняла, что это невозможно: завод и я несовместимы! Дисциплина по принуждению – это не для меня. И хорошо, что у женщин есть прекрасный повод распрощаться с нелюбимой работой: все женщины могут смыться в декрет! Что я с удовольствием проделала дважды. Спасибо заводу – за эти годы я успела родить двух детей! Через некоторое время и завод понял, что он и я несовместимы, и сократил меня к обоюдной радости нас обоих! Но за это время я все же успела внести два рацпредложения и разработать программу для автоматизации простых конструкторских операций, отчего конструктора были в шоке – это означало, что часть из них придется сократить.

После заводского сокращения пошла устраиваться в армию. Тест подготовила быстрее всех. Слов в тесте написала больше всех – не взяли! Сказали, что у меня слишком творческая натура! Пошла в вечернюю школу физиком и поняла, что мне нравится работать с детьми! Мысль поменять жизнь стала постоянной. Не хочу физиком – хочу лириком! Стала искать искусствоведческое отделение в каком-либо вузе страны. Нашла в Екатеринбурге и поступила на заочное. Открыли подобное в Саратове – перевелась в Саратов. Я так не училась никогда! Взахлеб! С увлечением! Пришла в другую школу учителем рисования! Сделала его главным предметом. Объяснила, зачем нужен этот предмет! Разработала свою программу! И вот они, горящие глаза детей, выставки моих учеников в областном музее, победы в конкурсах… Вскоре закончила искусствоведческий институт. И теперь у меня высшее художественное образование и диплом по сюрреализму! Вот она – мечта! Переезд в Саратов. Приход в новую школу! Директор: «Как вы с таким тихим голосом сможете держать дисциплину?» - «Я могу их держать не голосом, я могу их удержать интересом к предмету». Недоумение в глазах директора. Смогла!

Чуть позже мне предложили стать старшим методистом по изобразительному искусству и мировой художественной культуре. Поняла что здесь все достигнуто. Дальше – потолок. А столько резервов! Пришла на телевидение: «Возьмите меня, я талантлива! Я могу объяснять людям так, как никто». Директор телекомпании: «Передачи по искусству снимать не дам! Ну, кем я тебя возьму?»

Взяли менеджером по продаже рекламы. Увидев на своем канале строчку: «требуется режиссер рекламы» пошла на кастинг. Дали несколько тем. Я написала по пять сценариев на каждую тему и выиграла – меня взяли. Горжусь! Еду в автобусе, а в кармане пропуск. Я пока не знаю, как буду снимать и что такое режиссер? Но на пропуске написано: «режиссер». И сердце прыгает от счастья… Я читаю: лопачу тонны книг по режиссуре, по операторскому искусству, по технологиям монтажа. Учусь. Учусь. Учусь. С удовольствием! У всех подряд – не стыдно. Снимаю – заказчик доволен. Придумываю сюжеты – заказчик доволен. Мои идеи продают товары – заказчики довольны!.. Разработки телевизионных программ, поиски спонсоров – бег по кругу. Ритм телевидения безумный. Отсев, как в спорте. Не получается, результатов нет – освободи место другому. Приходят многие, остаются единицы. Первая передача. Вторая передача...

Раннее утро – сидим с редактором. Придумываем. Родилась идея передачи: «Где ты, мама?» Про детей, которые никому не нужны. У которых нет мамы и папы. Открыли телефонный справочник и набрали номер первого попавшегося на глаза детского дома. Приехали. Поначалу было страшно. Этично ли? Как к этому отнесутся дети? Директор: «Этично! Главное что они ждут, чтобы за ними пришли! Любой шанс – это этично.»

Первая программа. Девочка берет меня за руку и ведет к игрушкам: «Мама! Пойдем, у нас есть игрушки и моя кроватка! Давай покажу.» Комок в горле. Потом я часто буду слышать подобное от тех кому пять, шесть, десять и двенадцать лет… И все говорят: «Вот когда за мной придет мама...» Все ждут главного чуда… Недавняя съемка. Разговор с малышом. Ему пять лет. Он всех лупит. Ему подарили на день рождения машинку – у него ее отнимают, а он не дает, –дерется. Сидит с ней. Читаю ему книжку «Дядя Степа». Подыскиваю слова, что бы сказать, что вот какой умный мальчишка, цитирует целые страницы, и хочется, чтобы ему читали эту книгу дома, а не здесь. Камера держит нас в фокусе. И вдруг он поднимает на меня глаза и говорит: «Когда придет мама, я ей подарю эту машинку» ... и добавляет тихо: «а она не приходит.» У нас с оператором шок. Я поднимаю глаза на камеру: мне добавить нечего… – «Вы все слышали».

Ссылка: http://rost-visas.livejournal.com/26389.html#cutid1

* * *

На верхнюю полку и счастье искать.
Вот станция, вот полустанок.
А рядом попутчик, ети его мать,
Таращится вдаль спозаранок.

Он бредит дорогой и дышит в окно,
Он с ночи не спит – торопыга.
И что-то размашисто пишет в блокнот
Чернилами цвета индиго.

Он бегает в тамбур и курит в затяг.
Он просит горячего чая.
А я, положив в изголовье рюкзак,
Тихонько по дому скучаю.

По речке с красивым названьем Итиль.
По чашке густого какао.
И слышится гомон и тлеет фитиль
У желтой горы Сарытау.

/26 апреля 2009 года/

Одиночество

Шаг влево, шаг вправо - и солнце в висок,
Лучом одиночным, не целясь,
Размажет по стеночке наискосок
Мыслишек бесовскую ересь.

Что было, что будет - сует суета.
Живи не зевай, простофиля.
А время придет - открывай ворота
И режь себе вены и крылья.

Кромсай свое тело на тысячу "я",
Наотмашь руби пуповину.
Но помни, что было, то было не зря,
И время песок, а не глина.

И время сквозь пальцы течет в никуда,
И гаснут с рассветом надежды,
И черною кажется в реках вода,
И ты одинок, как и прежде.

апрель 2009 г